В рамках государственного социального заказа Министерства культуры, информации и молодёжной политики Кыргызской Республики представляем рассказ «Фотография» Алымбека Биялинова. Автор — член Союза писателей Кыргызстана, кандидат экономических наук, известный эксперт, человек с большим опытом государственной и научной работы. В литературу он пришёл уже с богатым жизненным багажом, поэтому в центре его прозы всегда человек, его судьба, нравственный выбор, память и время. Через истории своих героев автор стремится передать не только личные переживания, но и приметы эпохи, частью которой были и остаются его современники.
«Фотография» открывает трёхтомник Алымбека Биялинова «О любви, о жизни и судьбе». Это рассказ о Батырбеке, простом сельском человеке, который через десятилетия пронёс любовь к своей жене Сейде, рано ушедшей из жизни. Старая фотография становится здесь не просто напоминанием о прошлом, а связующей нитью между временем, памятью и чувством, которое оказалось сильнее разлуки.
Утром выехали на лошадях с джайлоо Балыкты, что в верховье реки Каракол, в обратный путь. Илим, ветврач колхоза и инструктор райкома партии. Предстояло затемно добраться до аила с необычным названием «8 марта», а утром рано все трое на колхозном УАЗике должны были выехать в Чуйскую долину и разъехаться в разные стороны, каждый по своим делам. Инструктор сельхозотдела райкома партии приезжал готовить праздник животноводов своего района, ветврач проверял состояние колхозных отар. Илим единственный, кто просто отдыхал, пил кумыс, ходил на рыбалку, вдыхал полной грудью чистейший горный воздух, напоённый ароматом трав и цветов, возвращался домой во Фрунзе.
Лошади шли резво по дороге, петляющей вдоль русла реки. Говорили о том, о сём, время приближалось к полудню. Уже более двух часов находясь в седле, Илим заметно подустал, пытаясь приспособиться к мерному движению лошади. Но в последние минуты спина ныла всё сильнее и сильнее, хотя он и боком садился, и наклонялся вперёд, опираясь обеими руками на луку седла, чтобы снять напряжение с поясницы. Наконец, устав бороться с болью в спине, Илим обратился к ветврачу:
— Сатар-байке, может, отдохнём, у меня уже отнимается спина. Да и жарко очень, умыться в речке не помешало бы.
— Эх, городские… Это вам не на «Волге» кататься, на лошади нужно уметь сидеть, иначе не только поясница, но и кое-что другое заболит.
— Байке, за те дни, что был здесь, я много тренировался, но видно, нужно родиться в седле…
— Да не в седле нужно родиться, надо просто работать, тогда и про спину забудешь. Вот, если бы ты сейчас пас отару овец, то не до неё было бы. А тренироваться надо, но лучше уж за работой.
— Действительно, Сатар-байке, может, немного отдохнём? — спросил инструктор.
— К тому же я должен заехать на участок колхоза «Красная заря» нашего района, у них здесь какие-то проблемы с другим колхозом по поводу пастбищ. Заодно бы Илим отдохнул…
— Я тут с одними овцами не справляюсь, а вам до всего дело есть: и до людей, и до животных, и до пастбищ. Не завидую я тебе, Болот. Был моложе — тоже звали в райком инструктором, отказался, не по мне это. Не могу я за всех и всё отвечать, вот с чабанами, пожалуйста, могу работать, но остальное — нет, извините — слишком тяжела ноша.
Потом он неожиданно обратился к Илимy:
— Ну что, комсомол, поддержим партию, заедем на участок, посмотрим, что там у них стряслось?
Илим с удовольствием согласился, и все дружно засмеялись тонкому юмору Сатара.
Заведующий участком — мужчина лет под шестьдесят — весь был какой-то круглый: небольшого роста, голова посажена прямо на мощный торс, шеи не было вовсе. Такими изображают художники батыров из эпоса «Манас». Его круглое лицо расплылось в улыбке, в руке он держал камчу и явно собирался куда-то ехать.
— Ну что, Жуматай, увидел нас и собрался бежать, — пошутил ветврач.
Жуматай, продолжая улыбаться, взял под узду коня Сатара как у самого старшего. Когда все спешились и привязали коней, он подошёл к каждому и поздоровался:
— Ассалом алейкум, Сатар. Как ваше здоровье, дети? Слышал, ушла в мир иной Тоголок-кемпир, тётя твоя, пусть земля ей будет пухом, да вознесётся её душа в рай, да воздадутся её годы тебе и твоим детям.
После аналогичные приветствия состоялись с инструктором и Илимом. Затем все вошли в дом, где жена заведующего участком быстро накрыла дастархан.
Она, напротив, была худющая с острым скуластым лицом. Трапеза продолжалась недолго, затем вышли во двор, где Болот продолжил разговор с Жуматаем, записал в блокнот суть спора между колхозами, и троица, вскочив на лошадей, двинулась дальше.
— Быть дождю, — вдруг сказал Сатар, взглянув на высокую вершину хребта, над которой клубилось белое облако. — Как только эта гора покрывается облаками, жди дождь в долине. Я в этом убеждался много раз, вот уже почти тридцать лет бываю в этих местах.
Илим с недоверием посмотрел на далёкую вершину, потом на инструктора райкома, ища у него поддержки своему сомнению. Однако тот после сытного обеда дремал в седле и, кажется, не обратил внимания на слова ветврача.
Кони, как будто почуяв в воздухе надвигающуюся грозу, сами пошли быстрым ходом. Через полчаса из-за вершины стали выползать тёмные тучи, и было видно, как водяные струи плотной завесой двигаются вдоль ближнего склона. Раздался рокот грома, но где-то далеко за вершиной, а дождевая полоса безмолвно приближалась к путникам.
— Надо где-то переждать, байке, — сказал Болот, поёживаясь в лёгком пиджачке. От былой духоты не осталось и следа. Задул холодный ветер.
— Здесь недалеко есть старый стригальный пункт, нужно только свернуть с дороги, — сказал ветврач и показал камчой на остатки высоких дувалов, сложенных из булыжника. Местами они развалились, и дыры были заделаны то сеялкой, то старой бричкой, поставленной на бок, или просто доской.
Лошадей пустили лёгким аллюром, и с первыми каплями дождя, которые быстро превратились в ливень, достигли глинобитного дома, примерно того же возраста, что и дувал. С земляной плоской крыши сразу же потекли мутные потоки воды.
Вышел хозяин, цыкнул на собак, дружно набросившихся на неожиданных гостей, и пригласил в дом, быстро привязав коней под навесом. Все забежали в дом, успев при этом изрядно промокнуть.
* * *
Дом состоял из прихожей, где был очаг с большим казаном, и двух комнат по обе стороны от него. Илим обратил внимание на простое, почти аскетическое убранство жилища. На дальней стене висел туш-кийиз, под ним стояла кровать, заправленная простеньким покрывалом. В углу находился железный сундук, на котором возвышалась стопка одеял и подушек. Между окнами стояла этажерка ручной работы из почерневшего от времени дерева, заставленная разной мелочью и книгами. Вот и вся обстановка.
На верхней полке этажерки стояла фотография девушки, сделанная явно в павильоне. Девушка была очень красива. Тонкие изгибы бровей над большими круглыми глазами, немного вздёрнутый прямой нос и неширокие чувственные губы создавали прекрасное лицо, которое притягивало к себе. Илим заметил, что инструктор райкома тоже долго с интересом всматривался в фотографию.
Пока Илим осматривался в доме, ветврач оживлённо беседовал о предстоящем празднике с хозяином, который в это время накрывал дастархан. Выглядел он лет на пятьдесят с небольшим, голову уже посеребрила седина. Движения его были неторопливыми, как обычно у горцев. У него было нетипичное для кыргызов лицо: высокий прямой лоб, глубоко посаженные большие глаза, правильный нос с небольшой горбинкой. Всё это обрамляли волнистые волосы.
Странно смотрелся мужчина, хлопочущий у дастархана, во всяком случае, здесь это выглядело противоестественным, противореча веками установившемуся порядку кочевой жизни. Илим всё ждал, когда же войдёт девушка, хотел услышать её голос. В минуту, когда хозяин вышел в соседнюю комнату, Илим тихо спросил:
— Сатар-байке, он что, здесь один живёт? Где его семья?
Битый мужик был ветврач, сразу понял, что к чему, и, взглянув на фотографию, сказал:
— Вон его семья…
В это время хозяин вернулся с бутылкой водки.
— Сатар, вы промокли под дождём, как бы вам не простудиться…
Инструктор райкома при виде бутылки сразу оживился и, взглянув на ветврача, обратился к хозяину со словами:
— Батырбек-байке, из вас получился бы неплохой доктор, нам это сейчас будет очень кстати. Первый секретарь погнал с утра сюда, как пришёл в пиджаке, так и махнул на Суусамыр. Ожидаются люди из Министерства сельского хозяйства СССР на нашем празднике животноводов — вот я и здесь. Да и студент наш замёрз, наверное…
При этих словах лёгкая тень пробежала по лицу хозяина. Он грустно заметил:
— Поздно мне быть врачом, в своё время очень надо было, да не судьба видно.
И шутливо добавил:
— А это народное средство согревает и душу, и тело. Иногда без него и не выберешься из сложного положения — выпьешь, и на душе легче, за бутылкой многие дела решаются.
— Да, это уж точно, — сказал Болот. — Бывает, на пленуме райкома так разругаемся, что думаешь — больше не будешь разговаривать. Глядишь, после пленума организуем разгрузку с этим делом, и отношения вновь наладились.
— Что там пленум. Вот однажды она мне, можно сказать, жизнь спасла. Через десять лет после института поехал я в Ташкент на курсы повышения квалификации. После их завершения, как водится, пошли в ресторан, где и познакомились с тремя девушками из Казахстана. Ну и после ресторана двинули к ним. Приехали, расположились, началась вечеринка. Два друга, с которыми я приехал, торопились приступить к делу, но меня что-то удерживало. Сидели мы довольно долго, и сами девушки стали намекать, что, мол, пора спать. Я ни в какую. Друзья, видя такое дело, тоже стойко держались. И вдруг где-то ближе к часу ночи дверь квартиры снаружи открывают и вваливаются пять здоровенных мужиков. Представляете, что было бы, если бы… Короче, сели мы пить с ними. Мои друзья с перепугу словно языки проглотили. Помогла спиртовая закалка ветврача: я перепил их всех, и когда отключился последний из них, мы тих смотали удочки из этой подозрительной квартиры.
Рассказав эту историю, ветврач поднял стакан:
— Батке, за тебя, за твою Сейде. Пусть жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Опрокинув стакан, он посмотрел на Илима:
— А ты, студент, что не пьешь? Или вина тебе подавай, знаю по себе — студенты в основном налегают на вино — дёшево и сердито. Но запомни: в горах вино не пьют, вместо него здесь кумыс и бозо.
— Где, сынок, учишься, уж не на врача ли? — спросил Батырбек. — Спасибо советской власти: кто хочет, тот учится. Учись, пока жизнь позволяет, без знаний сейчас нельзя.
— На экономическом в университете, — ответил Илим. — На втором курсе.
— Экономика — это хорошо. Вот только скажи мне, почему крестьянин мало получает, хотя работает круглые сутки весь год?
— Ну что пристал к мальчишке, он же только приступает к этому делу. Лучше спроси у Болота, партия у нас всё знает, — заступился за Илима ветврач.
— На ближайшем пленуме ЦК КПСС этот вопрос как раз будет рассматриваться, и, наверное, зарплата и пенсии крестьян будут повышены, — сказал, будто доложил, Болот.
— Хорошо бы побыстрей, а то поголовье и продукция растут, а зарплата не двигается. Конечно, интереса при этом положении у крестьян не будет.
— Не волнуйтесь, работа идёт. Недавно приезжала комиссия из Москвы готовить этот вопрос, всё будет учтено. А сейчас, если позволите, скажу несколько слов. Партия принимает решения, указывает, что делать в данный момент. Однако жизнь двигают такие люди, как Сатар-байке, как вы, Батке. У каждого своя жизнь, своя судьба и порой непростая. Но, несмотря на это, вы работаете над общим делом. За вас, за ваши семьи, за ваш труд!
Перед тем, как выпить, ветврач вставил:
— Вот-вот, Болот, правильно, у партии своя жизнь, у народа — своя.
Болот после выпитого покраснел, было видно, что он недоволен словами Сатара. Хотел что-то сказать, но промолчал, стал усиленно закусывать, уставившись в дастархан.
— Илим, выйди, посмотри, дождь, кажется, проскочил, — сказал ветврач. — Надо двигаться, в аиле есть ещё кое-какие дела. Да и перед дорогой надо отдохнуть.
Илим вышел во двор в надежде увидеть девушку, но его ожидания были напрасны, она так и не появилась. А дождь уже перемахнул через реку, и освещённая солнцем невысокая горная гряда на дальнем берегу играла радугой. Немного постояв во дворе, надышавшись сильно наэлектризованным послегрозовым воздухом, Илим вернулся в дом.
Быстро попрощались с Батырбеком и выехали по свежей дороге в направлении аила.
Илим оглянулся и увидел стоящего у дороги хозяина стригального пункта. Его одинокая фигура на фоне гор таила в себе какую-то загадку. Юноше хотелось быстрее узнать как можно больше об этом странном человеке, о его жизни, о девушке на фотографии. «Она наверняка его дочь, учится во Фрунзе, — думал Илим. — Надо узнать, где она учится, и обязательно познакомиться».
— Байке, эта девушка на фотографии — его дочь? Она, наверное, во Фрунзе учится, — опередил его инструктор райкома.
— Эта девушка не дочь, а его жена. И она никогда не будет учиться во Фрунзе.
Илим и Болот были поражены его словами, так не вязался образ юной девушки с седовласым мужчиной. Первым оправился Болот.
— Что-то её не было, надо полагать, выехала куда-то…
— Да никуда она не выехала, умерла лет тридцать назад, — раздражённо бросил ветврач, как бы осуждая своих спутников за незнание давно известного факта.
Все замолчали. Только позвякивали уздечки, да изредка фыркала одна из лошадей. Так прошло несколько минут.
— Интересно… — произнес Болот, ни к кому не обращаясь, будто размышляя вслух.
Дальше опять наступило молчание, каждый думал о своём.
— В начале пятидесятых, — неожиданно заговорил ветврач, — в Суусамырской долине только-только начиналось освоение пахотных земель, стали создавать машинно-тракторную станцию. Очень хорошие урожаи давал ячмень. Построили мастерские для ремонта техники, пошли трактора, комбайны. Прибыл и единственный грузовик, новенький ГАЗ-51. Водитель — молодой парень по имени Батырбек, родом из Чуйской долины, после армии, где отслужил три года в автобатальоне.
— Неужели это он? — изумлённо спросил Илим.
— Да, сынок, именно он, у которого мы только что укрылись от дождя. Многие жители долины доселе никакой железной техники не видали, можете представить, как они смотрели на трактористов и комбайнёров, большинство которых были русскими, кроме одного-двух кыргызов. А что говорить о молодом красивом водителе грузовика! Девушки и молодухи сохли по нему, каждая норовила попасть ему на глаза, заговорить с ним.
Но Батырбек никого и ничего не замечал, с утра до вечера возился с автомобилем, он любил его, как живое существо. Каждый день что-то чинил, подгонял, смазывал. И мыл постоянно. Съездит куда-нибудь, а дороги в долине грунтовые, пыльные, вернётся — и сразу к речке. Грузовик блестел тёмно-зелёной краской, вызывая восхищение мальчишек, гурьбой обступавших его, где бы он ни остановился.
Так продолжалось с полгода, а может, и год прошёл. Пока однажды летом не засуетилось местное начальство — директор МТС, председатель сельсовета, парторг. Прошёл слух, что едет секретарь райкома с кем-то из родственников жителя долины, тоже крупной шишкой в районе.
Встречать их выехали аж на перевал, а это километров за сорок от машинно-тракторной станции.
Грузовик Батырбека одновременно являлся персональным автомобилем директора МТС, вот все, загрузившись в него, и выехали навстречу. Загодя зарезали барана, сварили, набрали в кожаные бурдюки-чаначи кумыса, боорсоков и другой снеди.
Пришлось ждать долго, гости появились только к четырём часам пополудни. Чувствовалось, что по дороге они часто останавливались перекусить. Из «Виллиса» торчало дуло карабина, вероятно, по пути охотились.
Самое забавное, как потом выяснилось, ехали они вчетвером с водителем, но доехали втроём. Начальник районной милиции, молодой капитан в сильном подпитии, где-то заснув, отстал от машины. Его долго искали, стреляли в воздух из карабина, но он не отзывался. Разъярённый секретарь райкома приказал ехать дальше.
Секретарь райкома, майор-фронтовик, слыл очень крутым на расправу, держал район в военной строгости и не прощал районному начальству малейшей промашки, особенно по части выпивки. Не запрещал пить, но, если водка оказывалась сильнее и человек допускал ошибки на работе и в быту, то вызов на ковёр был обеспечен, а то и должности можно было лишиться. Сам мог пить сутками, ничего не есть, но никогда его не видели пьяным, неспособным решать вопросы. Не знаю, что было потом с милицейским начальником, который появился только вечером, добравшись на попутке, но наказание он, конечно, получил.
Поэтому майор был не в настроении, и райкомовский «Виллис» сразу направился к родственнику районного начальника, прибывшего с ним. Естественно, все местные двинули за ними, быстренько собрав дастархан, от которого гости встали, едва выпив по пиалке кумыса с боорсоками. Скорее это был ритуал, а не застолье, на что рассчитывали встречающие.
Юрта родственника находилась в нескольких километрах от дороги, в западной части долины. Хозяин юрты приходился зятем спутника секретаря райкома. Звали его Каныбай. Это был преуспевающий мулла, слава его давно перешагнула границы долины, и он пользовал страждущих из Чуйской долины и других районов республики. Особенно ему удавался заговор психически больных. Его тучная отара увеличивалась с каждым днём за счёт благодарственных подношений излечившихся. Немалые по тем временам деньги хранились в сундуке, на которых висели добротные замки. Было у него двое детей: дочь и сын.
Дочь уже была на выданье: восемнадцати лет, красоты необыкновенной, такой, что встречается в природе человеческой очень редко. Тем более в горах, где суровые быт и климат делают человека грубым и не оставляют места одухотворенности и тонкой красоте.
Местные джигиты даже и не помышляли приблизиться к ней, не то, что предложить руку и сердце. Настолько она не вписывалась в местную жизнь. Сплетничали, что её уже засватали за сына уважаемого человека из Фрунзе, что засиделась девка, в её годы другие по двое детей нарожали.
Батырбек видел её мельком на нескольких тоях, но не всматривался — девушка как девушка, как и все остальные. В тот день, впервые столкнувшись с ней близко, поговорив, он влюбился. Влюбился отчаянно, безнадёжно, как ему казалось. Ну кто он такой — шофёр несчастный, без роду, без племени, обрусевший «солто», как его зло называли местные за его независимый горделивый нрав. А какой калым надо отдать за такую красавицу!
Однако и Сейде влюбилась в молодого джигита, наездника железного коня. Они стали встречаться. Она ходила в окружении девушек к роднику за водой, он как бы случайно в этот момент оказывался там же. Под прикрытием грузовика они разговаривали, остальные девушки с любопытством смотрели на них, многозначительно переглядывались.
Так прошло около года, наступила весна.
— А что её родители? — спросил Болот. — Они наверняка узнали об этих встречах.
— Они узнали об этом сразу же, в горах не то, что в городе, здесь всё на виду, — ответил Сатар. — Родственники её родителей несколько раз пытались отговорить Батырбека от бессмысленной, на их взгляд, затеи. Пытались и побить, но трактористы и комбайнёры встали за него стеной, да и увесистые кулаки Батырбека, занимавшегося в армии боксом, особо не вызывали у местных ребят желания помахать руками.
Весной, примерно в мае, действительно прибыли сваты из Фрунзе. Обе стороны остались довольны друг другом. Сейде, которая узнала об этом от родителей накануне, убежала к родственникам и наотрез отказалась выйти к гостям на смотрины. Будущие сваты оказались людьми интеллигентными, не стали настаивать. Лишь жена одного из них сходила к Сейде. Назавтра они, оставив серьги и билерик, уехали, договорившись осенью окончательно решить вопрос.
— А как же Батырбек? Узнал об этом и что? — спросил Илим. — Ведь должен был что-то предпринять, его любимую сватают за другого…
— Вот я и говорю, что её подруги тут же известили его о приезде гостей. Сейде дня три после отъезда будущих сватов не выходила из юрты, не ходила за водой. Батырбек все дни мыл грузовик у родника, дожидаясь свою возлюбленную. Наконец, на четвёртый или пятый день они встретились. О чём они говорили, неизвестно. Только спустя некоторое время поднялся невообразимый шум в стойбище муллы Каныбая, между аилами засновали джигиты на взмыленных лошадях. Его жена Кулуйпа заголосила на всю округу.
«Убежала Сейде! Убежала с этим безродным солто! Какой позор!» — пронеслось от края до края долины, в каждом доме, каждой юрте обсуждали эту новость.
С десяток всадников бросились в погоню в сторону перевала, да было поздно.
Батырбек буквально украл свою Сейде, и в ту же ночь они были в Кара-Балте. Ночевали в кабине грузовика, так как у него не было ни родственников, ни знакомых — воспитывался в детском доме и прямо оттуда ушёл в армию. На следующий день нашли квартиру у пожилых супругов в районе сахзавода.
Батырбек сдал свой автомобиль на суусамырскую МТС, устроился в местную автоколонну водителем. Возил разные грузы по району, иногда выезжал во Фрунзе. Он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Куда бы ни выезжал, старался вернуться домой, через час после выезда в рейс он начинал тосковать по ней. Она ждала до глубокой ночи, не ложилась спать, пока он не вернётся, а она сама не умоет и не накормит его. Батырбек зарабатывал хорошо, стали потихоньку обзаводиться хозяйством.
— Неужели вдогонку так никто и не приехал? — спросил Болот.
— Да нет. Приезжали несколько раз. Но всякий раз Сейде уговаривала их, да и приехавшие, видя её счастливое лицо, уезжали ни с чем. Батырбек тоже старался не ударить в грязь лицом: резал барана, одаривал всех одеждой и отрезами. Но родители никак не хотели мириться с потерей, как они считали, дочери. Особенно сильно переживала мать, происходившая из древнего манапского рода, младшая сестра её была замужем за отпрыском знаменитого чуйского батыра Байтика. А тут какой-то Батырбек!
Вот так прошла осень, зима, наступила весна. Их любовь крепла с каждым днём, чувства становились более зрелыми, это была уже не юношеская влюблённость, а ощущение духовной близости и нужности друг другу.
Но, видимо, не для счастья была рождена Сейде. Весной она заболела, слабела с каждым днём, у неё пропал аппетит. Постоянно жаловалась на боли в животе. Батырбек взял отпуск, ни на шаг не отходил от неё. Врачи из районной больницы приходили, прописывали микстуры от простуды, качали головой и уходили. Ей становилось хуже.
Батырбек, взяв направление, повёз Сейде во Фрунзе в республиканскую больницу. Там её сразу же положили в инфекционную больницу, у неё оказался запущенный брюшной тиф. Состояние Сейде ухудшалось с каждым днём. Батырбек и днём, и ночью кружил вокруг больницы — туда не пускали.
В один из дней, когда Батырбек, сварив куриный бульон, подошёл к приёмной, навстречу вышла пожилая медсестра. Сердце его замерло в предчувствии чего-то страшного.
— Что же ты не уберёг такую красоту?.. — только и смогла выдавить она из себя. И вытерла ладонью навернувшиеся слёзы.
Похоронили её на Суусамыре, на высоком холме около села. Местные аксакалы вначале не разрешали ставить ей кумбез, слишком молода была Сейде для этого. Но видя, как убивается горем джигит, дали согласие.
Батырбек неведомыми путями добыл белый кирпич и сам поставил кумбез. Он получился светлым и красивым, как сама Сейде.
Родители и родственники не разрешили Батырбеку остаться в аиле, и он устроился сторожем на стригальный пункт, расположенный недалеко. Вот уже тридцать лет он живёт здесь, рядом со своей Сейде. Так и не женился, да теперь уже и не женится, наверное, в его-то годы.
Об одном жалеет Батырбек, что не сфотографировался с женой тогда в Кара-Балте, и нет его рядом с Сейде на фотографии.
Илим долго ворочался в постели, рассказ ветврача разбередил его юную душу и сердце. Трагическая и одновременно счастливая судьба Сейде и Батырбека поразила его своей обыденностью и величием их любви.
Заснул он только под утро. Снилось ему, будто едут они с Сейде в кузове грузовика Батырбека. Сейде в белоснежном платке, держа за руки Илима, который что-то говорит ей на ухо, заразительно смеялась. Батырбек, встав на подножку кабины, глядя на них, тоже смеялся.
Вся долина залита тёплым белым светом. Илима наполняли чувства, прежде ему незнакомые: он летел куда-то ввысь, физически ощущал Сейде в своём сердце, которое радостно билось от того, что она рядом, касается его, смеётся над его словами. Его грудь распирали чувства любви и счастья.
«Так вот она какая — любовь!» — восхищался Илим.
Проснулся он от шума двигателя, который пытался запустить водитель колхозного УАЗика.
